?

Log in

No account? Create an account
cap_power's Journal
 
[Most Recent Entries] [Calendar View] [Friends]

Below are the 5 most recent journal entries recorded in cap_power's LiveJournal:

Wednesday, July 17th, 2013
11:51 am
БОЙ КАЗАКОВ С ТИТОВЦАМИ У СЕЛА КАЛИНОВАЦ (ДЕКАБРЬ 1944)
В декабре 1944 года бригада Кононова в составе XV казачьего корпуса СС действовала на границе хорватской и сербской частей Югославии в районе города Джурджевоц.

Здесь мы в первый раз, после покинутого в 1943 г. Восточного фронта, вновь услышали выстрелы — «родной» артиллерии. Противник из города встретил беглым артиллерийским и минометным огнем наши наступающие цепи. Однако, после часовой артиллерийской перестрелки, огонь противника неожиданно совсем прекратился и нам сообщили, что 2-й дивизион нашего полка, атаковавший справа, уже ворвался в город.
Наш дивизион вошел в город без боя. Сразу же за нами, обогнав нашу сотню, промелькнула машина с Кононовым, а через несколько минут и машина с командиром 2-й дивизии полковником Шульц.
В городе почти на каждом доме и на каждом заборе красовались написанные большими буквами лозунги:
«Живио (да здравствует) маршал Сталин!»
«Живио наши союзники англо-американцы!»
«Живио маршал Тито!»
Жители смущенно стирая с домов и заборов коммунистические лозунги сообщили нам, что город занимали титовские войска и три батареи советской артиллерии. Последние при атаке казаками города, прицепив пушки к машинам, поспешно оставили город.
Кажется, три или четыре дня нашей сотне пришлось пробыть в этом городке, а нашему 3-му взводу охранять штаб дивизиона. Хорошо обсушиться и отдохнуть тогда, как все другие находились в бою. Изредка, откуда-то издалека, город обстреливала советская тяжелая артиллерия.
Ночью, приоткрыв дверь в комнату, где прямо на полу на соломе спал весь взвод, командир дивизиона коротко приказал: «В сотню!»
Подойдя к расположению сотни мы увидели что не только наша сотня, но и все другие поспешно строились, готовясь к выступлению.
Уже совсем рассветало, когда наша сотня тронулась.
Пройдя несколько километров от Джурджевац, мы подошли к селу Калиновац, где только что находились титовцы, выбитые после небольшого боя подошедшим раньше нас вторым дивизионом. Мы вошли в село.
Через полчаса поступил приказ, — нашей и 5-й сотням дивизиона остаться в Калиновац, а всем другим вернуться в Джурджевац.
Калиновац обстреливался беспокоящим артиллерийским огнем. По звуку мы определили, что бьет «наша».
Уже начинало темнеть, когда меня вызвал Пащенко. Так как Чебенев был отозван в другую сотню а я его замещал, то Пащенко дал мне ряд указаний.
«Будь осторожен… присматривайся!» — провожая меня сказал он.
Около полуночи, обойдя оборону, я пришел во 2-е отделение, окопавшееся у моста через большой ручей протекавший через село. У самого моста в канаве стоял дозорный, а в нескольких метрах за хатой в которой расположилось 2-е отделение, находилось пулеметное гнездо. Командир отделения, урядник Заруба, доложил мне, что у него все в порядке.
Я вошел в хату. На полу вповалку спали утомленные казаки, а у печи сидела хозяйка и вздрагивала при каждом разрыве прилетавших откуда-то издалека снарядов. Заруба предложил мне поесть. Набегавшись за целый день, утомленный заботами я устало ел поданную хозяйкой жареную картошку. Вдруг в хату стремительно влетел дозорный у моста казак и доложил, что за мостом слышен разговор. Еще днем я удалил из их «куч» («куча» по-сербски — дом) всех жителей по ту сторону моста и никак не могло быть, чтобы жители посмели ночью вернуться в свои дома.
Схватив автомат я направился к мосту. Всматриваясь а темноту и прислушиваясь, я подошел к нему. Никаких подозрительных звуков с другой стороны не было слышно, только журчал ручей. Простояв минут десять у моста я приказал дозорному, в случае какого-либо движения на той стороне, открыть огонь и вернулся в «кучу».
С четверть часа я просидел за столом, доедая остывшую картошку. Напротив меня сидя спал Заруба. Какое-то предчувствие опасности заставило меня встать и вновь направиться к мосту.
Не дойдя до моста 15–20 метров я увидел силуэт стоявшего дозорного казака и уже было успокоился, как вдруг раздался резкий крик «Юриш!» (призыв в атаку). Оглушительные разрывы гранат и автоматный огонь заставили меня «приземлиться». Упав на землю, я открыл огонь из автомата. Сразу же затем последовавшие несколько наших пулеметных очередей сразили первые ряды атакующих титовцев и отбросили их назад.
Через несколько минут титовцы возобновили атаку, стремясь прорваться через мост. Как только они с криком «Юриш!» поднялись, я немедленно дал осветительную ракету, а наши меткие пулеметчики скосили всех оказавшихся в полосе света. Так повторялось несколько раз. И каждый раз осветительная ракета заставляла титовцев немедленно ложиться, а выскакивающих смельчаков косили наши пулеметчики.
Держа в руке наготове ракетницу, я послал казака к пулеметчикам с приказанием зажечь трассирующими пулями стог сена на той стороне во дворе дома. Через несколько минут поднялось пламя и осветило подступ к мосту. Титовцы поспешили убраться подальше.
Пока все это происходило ко мне по канаве у дороги подполз Пащенко. Я доложил ему обо всем. Приказав мне держаться до последнего патрона, он поспешил на другой конец нашей круговой обороны, так как там также уже начались атаки титовцев. Они охватив нас плотным кольцом нащупывали слабое место. На другом конце села, где стояла 5-я сотня тоже началась перестрелка. Оказалось, что телефонная связь прервана.
При нашей сотне находился один взвод 4-й тяжелой сотни. Взвод был под командой храброго молодого командира Николая Баркова, за несколько дней до этого произведенного в хорунжие. Явившись он сказал что Пащенко прислал его ко мне на помощь с одним минометом и одним тяжелым пулеметом.
Пулемет мы немедленно поставили прямо у моста, а из миномета, поставив его за хатой, стали бить по титовцам. Однако минометный огонь, видимо, мало беспокоил их. Какие-то смельчаки из титовцев отвечали вам на взрывы мин смехом и свистом, а один сорви голова откуда-то из-за ручья, совсем близко от нашей обороны хохотал, кукурекал по-петушиному, посылал отборную ругань, какая только есть на югославском языке, сопровождая все это очередями из автомата. Я думаю, что это он сразил вестового комсотни и двух казаков из моего взвода.
Крайне обозленный я ползал у самого ручья и старался разглядеть откуда этот сорви-голова угрожает нам, чтобы «шарахнуть» туда пару мин и успокоить его. Наконец я заметил, что в одном доме, освещенном горящим сеном, у самой земли находится окошко погреба. Там, кроме «героя» было еще несколько титовцев, так как по временам оттуда велся и беглый ружейный огонь. Я подозвал Баркова и указал ему логово титовцев. Подумав немного, Барков сказал мне, что не стоит тратить мины, так как погреб наверное цементирован, а дом каменный. Лучше ударить в него противотанковым «кулаком». Я согласился. Послали казака и он через пару минут притащил два «кулака».
«Сейчас я этих ребят оттуда выкурю! — сказал Барков. — Бейте по окошку пока я подберусь поближе».
Барков уполз и через короткое время последовал оглушительный взрыв, разворотивший дом и превративший его в груду камней.
«Откукурекались!» — обминая обгоревший от выстрела из «кулака» мундир, сказал Барков.
Казаки смеялись и просили меня разрешить им перебраться через ручей, чтобы посмотреть, как «кукурекают» под завалившимся домом титовцы. Я не разрешил и сказал, что с этим успеется. Титовцы больше атаки не возобновляли. Перестрелка постепенно стала стихать. Стало светать и стрельба окончательно прекратилась.
Вероятно, титовцы решили еще до полного рассвета убраться восвояси. Как только стало совсем светло, была восстановлена телефонная связь с 5-й сотней и со штабом дивизиона.
Вскоре подошел Пащенко.
«Ну как, славные, не дали нам поспать эту ночь сукины сыны!» — сказал он смеясь. Огляделся кругом припухшими от усталости глазами и приказал сейчас же снарядить подводу и отправить трех убитых казаков в Джурджевац, а убитых титовцев похоронить здесь же.
Справившись с этим делом, мы поспешили улечься спать, но не успел я еще как следует уснуть, как меня стал будить вестовой, докладывая что меня вызывает Пащенко.
Пащенко сказал мне, что только-что звонил Бондаренко и приказал выслать разведку в направлении села Клоштарь, чтобы установить обороняется ли это село.
Напротив села Калиновац, в нескольких километрах, через поля виднелся густой лес и где-то за ним находилось село Клоштарь. Оборона противника предполагалась у леса.
«Ты иди и заставь их открыть огонь, а я влезу на хату и буду наблюдать, откуда они стреляют», — сказал мне Пащенко.
Жаль было будить усталых казаков, но это было нужно. С трудом поднялись они и я, объяснив им задачу, повел их.
Мы двигались напрямик через поле к лесу. На поле повсюду стояли не убранные копны соломы и кукурузных бобылей. Я знал, что противник нас видит и приказал казакам передвигаться осторожно. Один за другим, перебегал и прячась за копны, мы придвигались к противнику. Титовцы безусловно нас видели и, очевидно, поджидали, когда мы настолько придвинемся, что нам будет отрезан отход.
Началась игра в «кошки-мышки». Я был уверен, что титовцы не откроют огонь и будут ждать пока мы влезем в ловушку, и этого не хотел допустить. Чутье, выработанное за четыре года службы в разведке, подсказало мне, что пора остановиться.
Остановив взвод, я приказал уряднику Склярову продвинуться с пулеметным расчетом до отдельной копны, сделать вид, что заметили противника, открыть огонь по лесу и поспешно отходить.
Едва только прозвучала очередь из пулемета и весь взвод качал отход, как титовцы открыли по нам беглый огонь с флангов. Оказалось что мы уже прошли часть их обороны, расположенной справа от нас. Не беда, что били вдогонку, но беда, что с фланга, стараясь отрезать нам отход, перебегали титовцы. «Поднажав» мы успели приблизиться настолько к своей обороне, что она смогла открыть огонь по титовцам не рискуя сразить нас. Титовцы прекратили преследование. Но двое из них продолжали двигаться к нам. Заметив этих героев, я приказал двум казакам спрятаться в копну соломы и взять одного из титовцев живьем. Не ожидая засады, титовцы, ободренные тем, что мы не отстреливаясь «убегали», быстро продвигались вперед, но едва они поравнялись с копной соломы, как сразу же один из них был убит, а другой схвачен.
Пащенко с биноклем сидел на крыше и все это наблюдал.
«Ну, и бегаете вы здорово, словно козлы дикие скачете», — сказал он смеясь, встречая нас у крайних хат села.
«А ну-ка давайте сюда этого героя…»
«Здраво, братко! — шутя обратился Пащенко к пленному титовцу. — Так-что, значит, за колхоз имени Сталина воюешь?»
Такой вопрос нас развеселил и мы захохотали, а смущенный титовец боязливо заулыбался.
Опросив пленного, Пащенко отправил его в штаб дивизиона, а нам приказал идти и выспаться до наступления ночи, так как из слов пленного можно было заключить, что ночью мы вновь будем атакованы.
Уже стало темнеть, когда командир 2-го взвода хорунжий Рокитин разбудил меня и сообщил, что комсотни вызывает всех комвзводов к себе. Мы пошли. Пащенко сказал собравшимся, что в штабе дивизиона предполагают, что сегодня ночью мы непременно будем вновь атакованы; что в случае не выдержки наша сотня должна будет отступить к 7-й сотне, сменившей 5-ю, где уже сейчас роются для нас окопы; что здесь мы должны удержаться или все погибнуть.
«Первая моя светящая ракета — приготовиться; вторая — повзводно отходим через кладбище к 7-й сотне. Сейчас же всех людей на оборону и быть начеку», — приказал нам Пащенко.
Однако через некоторое время из штаба дивизиона поступил новый приказ:
«Обнаружив наступление противника, не оказывая сопротивления отойти к 7-й сотне, где и оказать сопротивление до последнего патрона».
Около 22.00, высланные в сторону противника казачьи пикеты, один за другим, прибыли с донесением: «Идут!»
Еще не прогремел ни один выстрел, как с визгом взвилась в воздух ракета, а через две-три минуты — другая.
По окопам по цепи стала передаваться приглушенными голосами команда: «Отходить»… В темноте слышался топот отходящих взводов.
Находясь у моста с одним отделением своего взвода я ожидал очереди отходить, как вдруг, где-то совсем близко за мостом протрещала короткая автоматная очередь. Мой пулеметчик припал к пулемету, но я, схватив его за руку, приказал не издавать ни звука. Титовцы осторожно приближались к нашей обороне и, очевидно, кто-то из них по глупости или просто нечаянно выстрелил.
Тихонько, крадучись, мы оставили свою линию обороны у моста и двинулись вслед за другими взводами.
Но едва мы достигли кладбища, через которое нам был самый короткий путь к обороне 7-й сотни, как титовцы открыли по нам ураганный минометный огонь.
Обнаружив, что мы оставили свою линию обороны и, по всей вероятности, сообразив в каком направлении мы двинулись, титовцы обозленные тем, что их план окружения нашей сотни сорвался, не жалели мин.
С треском рвались мины врезаясь в каменные плиты памятников, выл дождь смертоносных осколков.
Счастье наше, что мы вовремя рванулись в сторону и буквально бегом выскочили из места, которое могло действительно стать кладбищем для всей нашей сотни.
Наконец мы достигли обороны 7-й сотни. Нас встретил ее молодой командир, сотник Воронов. В темноте послышался его повелительный голос:
«Какой взвод?»
«Третий», — отозвался я.
«Сюда, вот ваши окопы, быстро!»
Оказалось, что приготовленные окопы были уже распределены повзводно.
Буквально за несколько минут вся наша сотня влилась в кольцо обороны, из которой веером во все стороны смотрели в темноту 28 пулеметов. Два взвода батальонных минометов, под командованием хорунжего Баркова, готовы были также в любой момент начать действовать.
Пащенко принял командование обороной. Командир дивизиона, есаул Бондаренко, и нач. штаба, сотник Гюнтер, переговаривались с ним по телефону, каждые несколько минут осведомляясь, как обстоят дела. Но противник, очевидно располагая большими силами, шел уверенно и, не начиная боя, плотно окружал нас со всех сторон. Разговор со штабом дивизиона был неожиданно прерван на полуслове и через несколько секунд с нами стали говорить уже титовцы. Кто-то из них, по всей вероятности начальник, стал предлагать нам сдаться без боя, угрожая, в противном случае уничтожить нас всех до единого.
«Катись к… матери!» — ответил Пащенко и бросил трубку.
Находясь со взводом на краю села, у дороги которая шла на Джурджевац, я получил приказ выслать двоих казаков вперед по дороге в пикет. Но не прошло и пяти минут, как посланные вернулись.
«Идут!» — сообщили они прыгая в окоп. Прошла минута, может быть две, а может быть и десять: трудно определить время, когда нервы напряжены до отказа в ожидании смертельной схватки с врагом. Последовавший огонь титовцев оглушил нас засыпав сотнями мин кольцо нашей обороны. Загорелись скирды, хаты и все, что только могло гореть и наша оборона оказалась в кольце пламени.
Противник, очевидно, имел приказ сломить наше сопротивление во что бы то ни стало и для этого сосредоточил против нас большое количество минометов.
В небольшом окопе у самой дороги, обняв прижавшегося к стенке окопа пулеметчика, я почувствовал, как мелкой дрожью дрожит его тело, как сильно бьется его молодое, жаждущее жизни сердце.
Сколько раз мне, за несколько лет проведенных в бесчисленных жестоких боях, приходилось чувствовать такое же напряжение в первые минуты боя, — чувство и страха ожидания, и желания чтобы это ожидаемое не томило и пришло скорей. И как много раз я видел, что даже самые трусливые в начале боя, когда он был в разгаре и это «ожидаемое» уже было тут, переставали бояться.
Подавляя свои чувства, стараясь быть спокойным и говорить ровным голосом, обращаюсь к прижавшемуся к втянутому в окоп пулемету 17-летнему пулеметчику Николаю Ходыч:
«Ходыч, сейчас, как только перестанут бить минометы, будет атака…»
«Я знаю», — дрожа всем телом, но напряженно спокойным голосом ответил он.
После получасового минного шквала внезапно наступило затишье прерванное криком титовцев «Юришь». Началась атака.
С нашей стороны взвились в черное небо, осветив далеко впереди степь и ряды рвущихся вперед титовцев, осветительные ракеты. И почти одновременно застрочили наши пулеметы, кося ряды титовцев. Вместо «Юриш» послышались крики и стоны падающих. Титовцы замешкались. «Напрэд! Комсомол, напрэд!» — слышалось в темноте и атака возобновилась. И вновь при свете ракет наши милые нам тогда особенно «МГ-42» напряженно заговорили и скосили вторую волну титовцев. Но теперь уже убитые и тяжело раненые титовцы лежали гораздо ближе от наших окопов, чем те, которые остались лежать после первой атаки.
Огонь пожара за нашими спинами освещал место где лежали раненные титовцы и поэтому их товарищи не могли их вынести.
Атака захлебнулась и титовцы вновь открыли минометный огонь. На этот раз они около часа беспрерывно били по уже и без того почти до тла сгоревшим скирдам и крестьянским хатам.
Сжавшись в окопах мы выжидали конца минометной подготовки, чтобы вновь выбросить наверх свои пулеметы и вновь скосить ряды атакующих.
Третья атака была долгой и упорной. Казалось, противник задавит падающими телами, в конце концов, нашу оборону. За скошенными огнем рядами следовали новые и крики «Юриш!» и «Напрэд!» не умолкали ни на минуту.
В самый разгар атаки заел наш пулемет. Втянув его в окоп, Ходыч, разбивая в кровь пальцы, спеша и волнуясь старался вынуть застрявший замок и ключ. Ведя огонь из автомата я старался успокоить Ходыча, требовал устранять задержку не торопясь и не волнуясь, спокойно заверяя его, что я и с автоматом управлюсь с титовцами. Но едва они заметили, что огонь в нашем окопе ослабел, как сразу же стали наседать на нас, подобрались ближе и стали бросать ручные гранаты. Осколками меня ранило в руку, а третий номер пулеметного расчета — в голову. Я сгоряча не почувствовал боли, но вскоре автомат выпал из моих рук. К счастью, как раз в этот момент, Ходычу удалось устранить задержку и смельчакам, подобравшимся к нашему окопу, пришлось расстаться с жизнью. Ходыч, в экстазе остервенело матерясь и приговаривая, безостановочно строчил из пулемета.
Вдруг пулемет умолк.
«Ленту!» — протягивая руку крикнул Ходыч.
В волнении мы лихорадочно щупали патронные коробки, но увы… все были пусты. Справа от нашего окопа, в 8-10 метрах через дорогу на углу улицы стоял дом. За домом укрывались подводы с боеприпасами и сотенная походная кухня. Горевший дом освещал раненных минами лошадей в упряжке. Несчастные животные, обливаясь кровью, бились в предсмертных судорогах. Подводы и кухня были также разбиты в пух и прах. Под стеной дома был окоп и было видно, как бьют из пулемета и суетятся в нем казаки. Противник засыпал огнем их небольшой освещенный пожаром окоп, но безуспешно. Там оборонялся пулеметный расчет второго отделения моего взвода. Первый номер — лихой бесшабашный храбрец Александр Медков, был лучшим пулеметчиком сотни. Его пулемет поражал цель с любого положения. Стреляя в наседающих титовцев в упор, Медков вряд ли давал промахи и уже какой по счету титовец, вскинув руки, свалился сраженный насмерть, так и не добежав до казачьего окопа.
Оставшись без патронов я растерялся на секунду, но сразу же взял себя в руки и приказал второму номеру переползти через дорогу к окопу 2-го отделения и взять у них ящик с патронами. Но едва он сунулся из окопа на дорогу, как сразу же был ранен и скатился в придорожную канаву. Сжимая рану на руке я попытался сам переползти через дорогу, но каждый раз как я показывался на ней стая пуль врезалась в землю около меня и мне приходилось скатываться назад в окоп. Тогда, стараясь обратить на себя внимание казаков 2-го отделения, я стал жестикулировать и кричать прося у них патронов. Они лихорадочно вели огонь, но все-таки заметили мои жесты, хотя и не могли толком понять, чего я хочу.
В это время из темноты кто-то змеей подполз к их окопу и вкатился в него, отстранил Медкова от пулемета и сам начал строчить. Присмотревшись я узнал Чебенева. Он временно находился в 7-й сотне и в этот вечер должен был вернуться к нам.
«Значит, — мелькнуло у меня в голове, — узнал где мы и пришел». В этот же момент у меня мелькнула удачная мысль. Собрав все силы я схватил здоровой рукой пустую патронную коробку и изо всех сил бросил ее Чебеневу. Коробка не долетела и упала рядом с его окопом. Чебенев смог взять ее и несколько секунд непонимающе глядел на мои жестикуляции и старался понять, что я кричу. Затем, догадавшись, выпрыгнул из окопа с полной патронной коробкой в руках и пополз к нашему окопу. Но едва он выполз на дорогу, как зацокали и запели вокруг него пули. Стремительно скатившись в кювет, он, изловчившись, бросил нам коробку. Она не долетела и упала прямо на дорогу. Тогда стремительно выскочив из кювета Чебенев покатился через дорогу и скатился в ее кювет с с нашей стороны. Дорогу засыпали пули и я подумал, что он убит, но велика была наша радость, когда Чебенев спрыгнул к нам в окоп с полной коробкой патронов, которую он подобрал на ходу, катясь по дороге.
Смотря на меня своими бесстрашными глазами, смеясь и шутя он сказал:
«3аяц не любит трепаться!» — и демонстративно закрутил свои жидкие, едва пробившиеся усы.
Однажды я рассказал ему очень сильный анекдот про лисицу и зайца, в котором, между прочим, говорится, как заяц, одержав победу над лисицей, демонстративно закрутив перед нею усы, с пафосом заявил: «3аяц не любит трепаться!» Этот анекдот Чебеневу очень понравился и он часто шутил и разыгрывал «зайца». Не забыл он этого сделать и теперь, в минуту игры со смертью.
Спасительная коробка позволила вновь привести в действие наш пулемет и мы, ободрившись и даже обнаглев, стали кричать титовцам всяческое и слать им отборный русский «мат».
В это время к вам подполз вестовой, посланный Пащенко. Он полз вдоль обороны и ободряюще кричал казакам: «Братцы! держитесь! По радио передали: к нам на помощь вышла шестая сотня».
Впоследствии оказалось, что это было выдумано Пащенко, чтобы поднять наш дух. И он не ошибся, тем более, что это ободряющее сообщение пришло в момент, когда нам уже казалось, что противник выдыхается. В действительности же никто не шел к нам на помощь, так как весь наш полк был так же окружен титовцами в Джурджевац, и там кипел сильный бой.
Наконец и третья атака титовцев окончательно захлебнулась и Пащенко передал по цепи приказ «Прекратить огонь!», так многие казаки били уже впустую, а патроны нужно было экономить.
Вскоре стрельба прекратилась и из темноты послышался шепот, скрип подвод и вскрики раненых. Очевидно, противник подбирал своих раненых и убитых.
При первых брызгах рассвета наступила полная тишина. Противник, понеся значительные потери, ушел ни с чем, оставив вокруг нашей обороны лежавших в освещенной пожаром стороне убитых и раненых.
Только утром мы узнали, что титовцам все-таки удалось побывать в некоторых наших окопах, в которых прямым попаданием мин были побиты казаки, но каждый раз их немедленно выбивали контр-атакой. Пащенко имел для этого один взвод в резерве.
Утром, когда отправив своих убитых и раненых в Джурджевац мы принялись укреплять оборону на дороге, со стороны Джурджевац показалась легковая машина.
«Батько едет», — сказал Пащенко, смотря в бинокль.
Мы бросили работу и смотрели на быстро приближающуюся машину.
Машина подошла, остановилась и Кононов, выйдя из нее, подошел к Пащенко, обнял его и расцеловал. По усталому лицу Кононова мы видели, что он, наш Батько, минувшей ночью также не смыкал глаз. Однако он старался быть бодрым и веселым. А мы, смертельно уставшие, грязные, с лицами почерневшими от дыма смотрели на него и, казалось, его бодрость вливалась в нас.
«Мои славные герои! — сказал Кононов, обводя нас своим соколиным взглядом. — Противник еще раз убедился, что вы сила, с которой ему справиться не по плечу. Вы же уже в который раз убедились, что можете выдержать бой против любого врага, даже численно во много раз превосходящего вас. Это, прежде всего, результат успешной учебы, вашей смелости, находчивости и упорства в бою.
Да, конечно, страшно идти на врага, а еще страшнее поджидать его, но надо помнить, что противнику тоже не меньше вашего страшно. Но чем меньше вы будете его бояться, тем больше он будет бояться вас. Этого, мои сыночки, вы никогда не забывайте и ведите себя так, чтобы внушить противнику, что вы его нисколько не боитесь. Тогда он и вашего духу бояться будет.
Последней ночью вы это хорошо продемонстрировали. И тот, кто из них до вчерашнего боя еще не знал, каково воевать с казаками и не страшился вас, сегодня он уже при одном вашем появлении в штаны наложит. Это точно!» — с уверенностью закончил Кононов.
При его последних словах на лицах казаков появились улыбки и за несколько минут разговора с Батькой мы уже забыли о минувшей битве и усталости.
Кононов, осматривая нашу оборону все время шутил с казаками и одновременно указывал, где и как получше устроить укрепления.
К вечеру наша оборона превратилась в достаточно прочное укрепление с дзотами и проволочным заграждением.
«Ну, теперь пускай наступают, хоть целой армией!» — уверенно говорили, любуясь своими сооружениями, казаки.
И, действительно, выдержав сильный напор противника в небольших открытых окопах, можно было вполне уверенно себя чувствовать в дзотах.
Но противник больше не решался на нас нападать и лишь время от времени издалека обстреливал нас из дальнобойных орудий.

Из книги: Черкассов К.С. Генерал Кононов. Том I., 1963
12:31 am
РАЗГРОМ КАЗАКАМИ ПАРТИЗАНСКОЙ БАЗЫ В ГОРАХ (ЗИМА 1942)
В начале зимы 1942 г. после больших потерь в ряде боев, наша сотня в первый раз была пополнена добровольцами из терских и кубанских казаков. Около пятидесяти местных молодых казаков заполнили наши потери.
Пользуясь нашей ненавистью к Сталину и советской власти вообще, нашей приспособленностью вести бои в горной местности, зная о том, что мы живыми не будем сдаваться в плен, убедившись не раз в нашей высокой боеспособности и в упорстве, каким мы воевали против советских войск, немецкое командование использовало нас в самых опасных местах; бросало нас в бой против самых упорных советских частей.
Так, например, мы были брошены для разгрома крупных партизанских сил, собравшихся в когда-то бывшем кавказском ауле Сахрай и в станице Темнолесской. Местные жители рассказывали, что там собралась вся сталинская опричнина.
Пользуясь неприступностью гор, советские партизаны хорошо укрепились. Советская авиация снабжала их всем необходимым и поддерживала с воздуха в случае нападения противника. Горя ненавистью к населению за то, что оно хлебом-солью встречало немцев и вступило в борьбу против их хозяина — Сталина, они беспрестанно делали террористические набеги на местные казачьи станицы — уводили людей, грабили и многих расстреливали.
Немцы не имели достаточно сил ни своих, ни добровольческих, чтобы охранять в своем тылу все станицы, и население очень страдало от террора, чинимого партизанами. Последние также нападали на немецкие обозы и приносили им не мало вреда. Немцы несколько раз пытались выбить партизан из Сахрая и каждый раз неприступные горы выручали партизан и заставляли немцев с потерями откатываться назад. Тогда против злополучного Сахрая была брошена наша сотня. На помощь нам добровольцами вызвались казаки окрестных станиц. Вести открытое наступление, как это делали немецкие части, мы не намеревались. К этому времени немецкие командиры отделений и взводов были уже давно заменены добровольцами казаками, пополнившими нашу сотню, которые, как правило, были кадровые командиры Красной армии попавшие к немцам в плен. Командир сотни, ротмистр Шелер, хорошо говорил по-украински и не нуждался в переводчике. Как он, так и его заместитель старший вахмистр Ганс Пфайль, давно уже научились от нас вести борьбу казачьим способом.
Нападение на Сахрай было решено произвести по плану, предложенному местными старыми казаками, охотниками-зверобоями. Они знали каждую тропинку в непроходимых местах и гарантировали, что проведут нас к Сахраю незаметно и к такому месту, откуда партизаны совершенно не могут ожидать на них нападения.
Сгруппировавшись в станицы Даховской наша сотня, совместно с местными казаками-добровольцами, двинулась к Сахраю. Кажется два или три взвода (точно не помню) немецкой противовоздушной и горной артиллерии сопровождали нас. Их задачей, было как можно ближе продвинуться к Сахраю и в случае нашего отступления или нападения на нас советской авиации, поддержать нас своим огнем. Я помню нам, донцам, не особенно хотелось лезть в такую дыру, как Сахрай, тогда как местные казаки, горя страшной ненавистью к сталинским террористам, рвались в бой, к тому-же горы были их родной стихией. Идя с нами в бой один старик жаловался нам, что партизаны забрали у него внучат: девушку девятнадцати лет и хлопца-подростка. Спустя некоторое время хлопца нашли застреленным в лесу недалеко от станицы.
«Надежда на сына была, — погиб где-то на фронте, а теперь, вот, внука лишили, осиротили мою старость», — утирая слезы сокрушался несчастный старый казак.
«Ничего, не горюй, дед, — утешали его казаки, — мы им сейчас дадим закурить, мы им устроим «советскую власть», по нашему, по казачьему. Они у нас напьются казачьей кровушки досыта».
Трудно пересказать те трудности, которые пришлось нам испытать карабкаясь по отвесным скатам, покрытым ледяной коркой смерзшегося снега. В кровь истерлись окоченевшие пальцы. Нагруженные оружием и боеприпасами казаки скатывались вниз и вновь упорно карабкались вверх. В одном месте пришлось переходить какой-то бурный приток реки Белой. Там, где вода текла спокойнее, образовался лед, но как только на него ступили, он провалился и мы по пояс в ледяной воде перебрались на другую сторону.
В те времена, при походе на Сахрай, нас уже не могли остановить никакие препятствия. Мы уже были не теми казаками-подростками, какими мы были под Таганрогом — «не обстрелянными воробьями». За один год испытаний в тяжелых боях мы многому научились и ко многому привыкли; ко многому тому, что неизбежно на фронте, в боях постигает людей — научились смело смотреть в глаза смерти.
К рассвету Сахрай был окружен. Мы поддерживали радио-связь со всеми остальными группами, которые подошли к назначенным пунктам и ожидали сигнала для атаки. Утренний свет озарил под нами котловину, в которой, среди небольших холмов, лежало небольшое селение. В воздух взвились светящие ракеты и мы, как снег на голову, свалились на не ожидавшего нас противника. С ходу нам удалось занять первое кольцо обороты. Мы видели, как по улицам, сломя голову, мотались партизаны. Однако, не смотря на панику, в первый момент, они скоро опомнились и стали упорно сопротивляться, зная, что пощады им с нашей стороны не может быть и не будет. Завязался ожесточенный бой между людьми одной национальности, принадлежащими к одному государству.
Разница были только лишь в том, что одни были патриотами порабощенного родного края, другие — патриотами сталинской системы. Впрочем, какими там патриотами, просто-напросто шкурниками, не желавшими расстаться с тем благополучием, которое они имели, служа Сталину.
Сопротивление красных партизан было сломлено. Мы их прижимали к умышленно оставленному проходу. Нащупав выход, они ринулись в него в надежде выйти из окружения, но поджидавшая казачья засада выкосила их почти до единого. Бывших в плену у партизан местных жителей мы забрали с собой.
Отойдя три-четыре километра от Сахрая, мы услышали гул моторов. Прилетевшие советские самолеты принялись бомбить горевший Сахрай в то время, как в нем уже не было ни одной живой души.
В станице Даховской, Каменомотской нас поджидали местные жители с радостью встречаясь со своими освобожденными родственниками.
«Ну, как?» — с беспокойством спрашивали нас жители.
«Отправили советскую власть к Богу в рай», — отвечали посмеиваясь казаки.
Раненные в бою казаки были отправлены в госпиталь; убитые — с почестью похоронены.
Спустя некоторое время наша сотня была переброшена для боевых операций в другое место.

Из книги: Черкассов К.С. Генерал Кононов. Том I., 1963
12:15 am
КАЗАЧИЙ СПЕЦНАЗ В СОВЕТСКОМ ТЫЛУ (НОЯБРЬ 1942)
С мая 1942 года 17-й танковый казачий батальон, 1-я и 6-я сотни 600-го Донского казачьего батальона под командованием майора Ивана Кононова сражались на фронте в составе немецкой 3-й танковой армии под Великими Луками. Подразделения Кононова вели разведку или бросались на те участки, где была угроза прорыва красных.

Утром 22 ноября 1942 г. Кононов был вызван в штаб танковой армии, где получил следующий приказ: «Нашей авиацией установлено сильное движение обозов и артиллерии противника на запад перед фронтом армии. Есть предположение, что противник усиленно готовится к контрнаступлению. Необходимо сведения авиации уточнить наземной разведкой, в течение ближайших 3-х дней, т. е. 23, 24 и 25 ноября. Выполнение данной задачи поручено Вам».
Получив приказ, Кононов прибыл на место расположения своих подразделений. Вызвав командиров 1-й и 6-й сотен, Кононов посвятил их в данную ему задачу.
Командир 1-ой сотни, сотник Сидоров (бывший старший лейтенант Красной армии), выслушав Кононова, коротко ответил: «Сделаем, Батько». Командир 6-й сотни, хорунжий Денисенко, молча вытянулся.
Тут-же Кононов отдал им нижеследующий приказ:

1. Сегодня в 20.00 20 км южнее Великие Луки 1-я и 6-я сотни будут пропущены через линию фронта.
Задача:
а) Пройти в тыл противника на восток 20–25 км, на своем пути установить наличие укрепленных рубежей, расположение тыловых учреждений и штабов противника.
б) Установить цель большого движения автотранспорта и обозов противника.
в) Обязательно захватить пленных (достать «языков»).
2. Срок действий: начало 20.00 22.11.42, конец — 1.00 25.11.42.
Проходить при возвращении линию фронта на том же участке, где и выходили. При подходе к нашей линии дать три серии красных ракет.
3. 1-й и 6-й сотням действовать под командованием командира 1-й сотни.
В разведку отобрать по 60 человек из каждой сотни самых выносливых и подходящих для этой цели казаков.
Одеть красноармейские шапки со звездами, теплые ватные фуфайки и брюки; сверху белые халаты. Продовольствие — на 3 дня.
Вооружение: автоматы, ручные гранаты и на группу 10 чел. 1 ручной пулемет.
Никаких документов не брать.
4. В деревнях не ночевать и не делать привалов. Движение не по дорогам. В бой с крупными войсковыми частями противника не вступать.
5. Отобранных для разведки казаков хорошо проинструктировать.
6. В 17.00 сегодня всех отобранных казаков построить для осмотра мною.


Получив приказ, сотник Сидоров немедленно приступил к действиям. Отобранные люди были хорошо проинструктированы и подготовлены к выступлению. Командиры отдельных групп изучили местность на картах. В 17.00 отряд в 120 человек был выстроен для осмотра.
Осмотрев выстроенных казаков, Кононов сказал:
«Родные мои сыны! Сегодня вечером я вас отправляю в «гости к Еське Сталину». После визита через несколько дней жду вас с успехами. Будьте везде и всюду осторожны, внимательны, дисциплинированны, инициативны и смелы. Раненных и убитых не бросать. Если кто попадет в трудную и сложную обстановку, не теряться — такого в жизни нет положения, чтобы казак не вышел из него. Преданность и помощь один другому — наш основной казачий закон!
В добрый путь, мои славные орлы!»
Кононов, говоря с казаками, обычно всегда шутил, но и в шутке чувствовалось строгое безоговорочное приказание. Так было и теперь. В словах в «гости к Еське Сталину» чувствовалась шутка и строгий приказ.
В 20.00 22-го ноября 1942 г. отряд под командованием сотника Сидорова был пропущен через линию фронта.

* * *
Бывалые казаки были подобраны в разведку, да и бывалый командир вел их. Под самым носом советской обороны проползали казаки, как тени. Этому искусству много научились в кадровой, но еще больше, от рождения: от поколения в поколение передавалась, всасывалась к кровь казачья сноровка. Ни в какой академии ее не преподают, а лишь веками она вырабатывалась в этом, без конца воинствующем народе.

* * *
На следующий день в 7.00 в назначенном пункте собрались все отдельные группы. В одной группе было 2 человека легко ранены. Однако группа себя не обнаружила. Очевидно, из советских дзотов стреляли наугад, в темноту. Раненный в руку Севастьянов все время шутил над Солтыковым, раненным в мягкое место: «Эх, ты, казак, голову спрятал, а ж… забыл, вот тебе краснюки и влепили, по делу, стало быть». «А что руками размахался, молчал-бы уже — Аника-Воин», — парировал Солтыков.
Очутившись в глуши леса и среди сугробов снега, казаки чувствовали себя, как дома. Начались шутки и разговоры. Командиры отдельных групп доложили Сидорову обо всем замеченном на их пути. Сидоров приказал расположиться на отдых и сделать из веток деревьев шалаши. Сразу же была организованна круговая оборона. Выставлены часовые. 12 ручных пулеметов смотрели во все стороны от казачьего бивака.
Из менее уставших людей, по 5 человек в группе, была пущена в 4-х направлениях разведка. В 9.00 разведка вышла; им было приказано вернуться к 16.00. Все остальные отдохнули, подкрепились едой и обогрелись у костров. К 16.00 разведка вернулась. Одна из групп доставила 3-х пленных. Один был связной из штаба 46-й стрелковой дивизии. Связной вез приказание командиру саперного батальона. В приказании было указано о минировании на фронте одного участка. Пленный доложил, что штаб 46-й дивизии находится в лесу, в землянке, обнесенный в 3 ряда колючей проволокой. Проволока минирована, имеется только 4 прохода, штаб дивизии хорошо охраняется. Два других пленных, были шоферы из 27-й танковой бригады, везли бензин. Пленные шоферы сообщили: штаб 27-й танковой бригады находится в 400–500 метрах от штаба 46-й стрелковой дивизии, тоже хорошо охраняется (места штабов Сидоров уточнил на карте).
Остальные группы донесли, что дорога из Витебска на Великие Луки тщательно охраняется. Восточнее ее, в 150–200 м, строятся саперами дзоты. В тылу советского фронта много построено коллейных путей с тыла к фронту. Очевидно, каждый полк имеет коллейный путь. Все они охраняются слабыми патрулями. По этим дорогам изредка ходят машины — больше работает гужевой транспорт. Подводы ходят группами от 30-ти до 60-ти единиц. Везут на фронт продовольствие, огнеприпасы, обмундирование и людское пополнение.
Вечером 23.11.42 г., Сидоров решил атаковать советский транспорт следующий на фронт. Весь отряд выступил. По пути неожиданно были схвачены двое красноармейцев — конвоиры, которые гнали в совхоз им. Сталина, где находился корпусной Воентрибунал, красноармейца-дезертира. Узнав от пленных пароль, Сидоров решил немедленно захватить трибунал. В 23.00 достигли совхоза им. Сталина. Головной казачий дозор заметил у входа в совхоз часового. Сидоров приказал окружить совхоз. Подойдя небольшой группой казаков к часовому, ответив на пароль, Сидоров спросил: «Кто здесь ночует? Я старший лейтенант Громов, иду с ротой на фронт и хочу здесь переночевать». Увидев перед собой командира, красноармеец доложил: «Никто не ночует, товарищ командир. Здесь находится военный трибунал, сейчас, как раз, идет суд». Сидоров: «Да тут их наверное так много, что нам и переночевать негде будете. Часовой: «Да нет, что вы? Тут только наша охрана, да арестованных с полсотни, вот это и все. Все эти хаты пустые, тут не только ваша рота, а и добрый полк разместится». Как только он это сказал, Сидоров направил на него пистолет к сказал: «Если будешь кричать, застрелю на месте. Мы, казаки, воюем против Сталина и советской власти». «А чего я кричать буду? Дурак я, что-ли?» — сказал красноармеец. В это время казаки отобрали у него автомат и сняли пояс. Сидоров приказал ему следовать за собой и показать где находится охрана, где находится Трибунал и где сидят арестованные. Он все охотно исполнил.
Для захвата противника врасплох Сидоров выделил из отряда 3 группы: первой группе (во главе с ним) захватить суд; второй группе, во главе с унтер-офицером Перкун захватить охрану; третьей группе, во главе с хорунжим Денисенко, освободить арестованных. Все три группы должны были действовать одновременно, по условному знаку. «Наш пароль — «Москва», — сказал Сидоров, сейчас каждая группа должна приближаться к своей цели и, как только я зажгу пучок соломы, сразу приступайте к действиям. Стрелять запрещаю, применяйте холодное оружие. Действуйте ловко и без звука. Всех пленных сводить к дому, где идет суд».
Через несколько минут загорелась солома. Со своей группой Сидоров подошел к дому, где шел суд. Окружил дом. В доме окна были изнутри закрыты одеялами, в щели просачивался свет. С шестью казаками Сидоров прямо направился ко входу в дом. При входе в дом стояло двое часовых. (Внутри стояло еще двое). Сидоров быстро подошел к часовому и сказал: «Я старший лейтенант Громов, прибыл с приказаниями к прокурору». Часовые пропустили. В это время казаки направили на них автоматы и разоружили. Войдя в зал, Сидоров сразу скомандовал: «Руки вверх! Арестованные, ложись!» Автоматы были направлены на судей и часовых. Все они без звука выполнили команду. После разоружении Сидоров приказал всем снять пояса, расстегнуть брюки и держать их правой рукой, чтобы не упали, а левую руку заложить за голову и не разговаривать между собой. Все команды выполнялись четко.
Подсудимым, которых было 9 человек, Сидоров сказал: «Вы, друзья, именем народа освобождаетесь из под суда. Между собой не говорить. Следуйте за нами».

* * *
В это время, унтер-офицер Перкун со своей группой казаков подошел к дому, где беспечно спала охрана. У двери стоял дневальный, покуривая самокрутку. Укрывшись одним из домов Перкун приказал своим казакам незаметно подкрасться и окружить дом, а сам с пятью казаками вышел на дорогу и прямо направился к стоящему дневальному красноармейцу. Двое казаков спрятали под одежду свое оружие и сняли белые маскировочные халаты, Перкун и двое других казаков вели их вроде как под арестом, наставив на них автоматы. Как только вывернулись из-за угла дома, где стоял дневальный, Перкун сразу, обращаясь к последнему, спросил: «Товарищ боец, где здесь военный трибунал находится?» — «А вам чего надо?» — «Да вот двоих арестованных пригнали, велено мне их в трибунал сдать». — «Подожди-ка, сейчас». Красноармеец спустился с крыльца, подошел к Перкуну и указывая автоматом, сказал: «Вона, видишь, стоить хлев, как дойдешь до няго, сворачивай направо, пройдешь метров двести и увидишь большой дом, вот енто тибе и трибунал будя, зараз как раз там суд идет». — «Спасибо, товарищ, — поблагодарил его Перкун, — нам бы потом, как сдадим арестованных, переспать где-нибудь надо, не найдется ли у вас место для нас?» — «Не, у нас не буде, нас тута двадцать человек охраны, все в одном доме спим. Вы лучше на обратном пути зайдите к нашему лейтенанту, он вас определит. Он тута с нами в одном доме спит». В это время Перкун достал сигарету и попросил у него прикурить. Красноармеец повесил на плечо автомат и стал искать в карманах спички. Перкун подал знак и казак, стоявший позади красноармейца, сдернул с него автомат. Перкун, наставив на него свой автомат, приказал: «Ни звука, застрелю на месте!» Тот молча повиновался.
Узнав от пленного, что лейтенант спит в отдельной комнате, Перкун подошел к окну и тихонько постучал. «В чем дело?» — «Товарищ лейтенант, вас прокурор вызывает». Через минуту в дверях показался лейтенант застегивающий на ходу мундир. Перкун наставил на него автомат: «Ни звука». Двое казаков, стоявших по обе стороны двери, схватили его под руки. Зайдя с казаками в коридор, Перкун осторожно приоткрыл дверь. В большой комнате горел свет. На нарах, в одном белье, слали красноармейцы. Все оружие было аккуратно сложено у стены. Быстро войдя в комнату вместе с казаками и заслонив собой оружие, Перкун скомандовал: «Встать, руки вверх! Кто произнесет лишь одно слово, застрелю на месте. Быстро одевайтесь!» Перепуганные красноармейцы молча исполнили приказание. Забрав оружие и построив пленных, казаки повели их к дому, где шел суд.

* * *
В это же время третья группа казаков, под командованием хорунжего Денисенко, подошла к дому, который служил тюрьмой. В отдельных комнатах сидели приговоренные к расстрелу; осужденные в штрафные батальоны сидели вместе со всеми другими.
Подкравшись к тюрьме, Денисенко увидел, что она окружена забором и колючей проволокой. У ворот стоял часовой. Денисенко снял с себя белый халат и велел сделать то же двум казакам. Затем приказал вести его, как арестованного, в тюрьму. Всем остальным казакам велел подкрасться со всех сторон и окружить тюрьму. Спрятав оружие, Денисенко, сопровождаемый двумя казаками с наставленными на него автоматами, прямо по дороге пошел к стоящему у ворот тюрьмы часовому. Часовой увидел обычную картину — ведут из под суда приговоренного. Подойдя к часовому вплотную все трое направили на него оружие.
Взятый в плен часовой сказал, что внутри дома, в коридоре у двери есть еще двое часовых. В это время вся группа Денисенко вплотную окружила тюрьму. Взяв с собой четырех казаков Денисенко вошел во двор тюрьмы и направился в дом. Распахнув дверь, сразу скомандовал: «Руки вверх!»
Часовые, увидев направленные на них пять автоматов молча исполнили приказание. Забрав у них оружие, Денисенко приказал им открыть дверь, где сидели заключенные. Обращаясь к заключенным Денисенко сказал: «Дорогие братья! Мы, казаки, боремся против советской власти. Именем народа вы освобождаетесь. Следуйте за нами».

* * *
В течении одного часа все группы собрались в назначенном месте.
Среди освобожденных из тюрьмы красноармейцев, было трое командиров. Один из них капитан, Василий Иванович Леонтьев. Капитан Леонтьев в одном из горячих боев под Великими Луками застрелил своего комиссара, который постоянно мешал ему командовать батальоном. Военный Трибунал за этот поступок приговорил капитана Леонтьева к расстрелу.
Сидоров назначил капитана Леонтьева командиром взвода, который был тут же создан из освобожденных красноармейцев.
Окончив эту операцию, Сидоров ушел в глубину леса на 10 км в сторону фронта. На другой день пополудни напал на обоз 10-й стрелковой дивизии. 60 повозок с огнеприпасами и продовольствием сжег. 22 человека взял в плен. В этом бою было убито 5 казаков и 8 ранено, в том числе и хорунжий Денисенко. Убито красноармейцев более тридцати. Убитых казаков и красноармейцев похоронили в глуши леса.
Ночью того же дня, Сидоров двинулся к линии фронта. Через густой лес, подойдя вплотную к передовой позиции красных, Сидоров разделил отряд на 5 отдельных групп. Каждая группа должна была переходить фронт на намеченном для нее участке. Сам Сидоров остался с группой, которая охраняла пленных, причем взвод капитана Леонтьева, получив оружие помогал ей в этом.
По замыслу Сидорова каждая группа должна была занимать назначенные дзоты красных самостоятельно. Последнее было сделано с необыкновенной ловкостью и хитростью и явилось совершенной неожиданностью для красных. Смелый, доходящий до дерзости, поступок Сидорова, удивлял впоследствии командование немецкого центрального фронта, который пересказывался сотни роз солдатами и офицерами немецкой танковой армии, оборонявших участок фронта под Великими Луками.
В 21.00 24.11.42 все 5 групп подошли к намеченным советским дзотам. Перед этим три казака, посланные для добычи языка, привели красноармейца, который, будучи связным, шел на передовую с приказанием из штаба своей части.
Узнав от пленного пароль и все подробности расположения советской передовой. Сидоров уже больше не сомневался в успехе.
Приказав пленному связному вести прямо к дзоту, в котором находился командир батальона (несколько дзотов было на отшибе у самого леса и очень удобны для захвата врасплох), Сидоров с группой казаков подошел к дзоту. Буквально в течении пяти минут дзот оказался в руках казаков. Пытавшегося сопротивляться комиссара батальона казаки прикончили холодным оружием.
Командиру батальона было приказано позвонить по телефону своим командирам рот и приказать им приготовиться для отхода в тыл, т. к. пришла смена и батальон идет на отдых. Последний в испуге, со сна, не понимая еще хорошо в чем дело, исполнил приказание под угрозой немедленно быть заколотым казачьими штыками.
Все намеченные советские дзоты были заняты казаками без единого выстрела и лишь в совсем незначительной степени пришлось применить холодное оружие. Советское командование узнало о постигшем их несчастье слишком поздно.
В 2.30. 25.11.42 перед немецким фронтом появились серии красных ранет. Советская артиллерия открыла ураганный огонь. Немецкая артиллерия немедленно ответила. У самой немецкой обороны Сидоров отпустил всех красноармейцев, взятых в плен из дзотов, сказав им, чтобы они вернувшись в свою часть и рассказали всем о том, что на немецкой стороне организуется Русская Народная Освободительная армия, которая в союзе с немцами борется против Сталина.
«Идите, дорогие друзья, — сказал им Сидоров, — и в следующий раз приходите уже сами со своим оружием и со своими друзьями к нам. Мы вас примем в ряды Освободительной армии, как родных братьев». Красноармейцы не желали идти обратно, но Сидоров им сказал, чти если они искренне желают помочь Освободительному движению, то они могут это сделать лучше, если вернутся назад, в ряды Красной армии и будут везде и всюду рассказывать обо всем ими услышанном от казаков. Красноармейцы, один за другим, гуськом потянулись к советскому фронту. Это шла живая пропаганда Освободительной борьбы, рожденная на поле боя, которая была несравненно сильнее всякой другой, печатающейся на листах бумаги.
Вскоре в темноте раздались оклики казачьих пикетов: «Кто идет?»
— «Ростов» — отвечали казаки.

* * *
25.11.42 в 10.00 в землянке, отдавая честь, вытянувшись стоял командир 1-й сотни 600-го Донского казачьего батальона сотник Сидоров. К нему подошел Кононов и сказал: «Садитесь и подробно расскажите о выполнении задачи». Присутствующие немецкие офицеры с явным восхищением слушали доклад казачьего сотника.
В результате своих действий казачья разведка, выполнив боевое задание, вернулась со следующими трофеями: взят в плен советский Военный Трибунал Уральского стрелкового корпуса — 5 чел.; охрана Военного Трибунала и тюрьмы — 21 чел., из них 1 лейтенант и 3 сержанта; 1 связной 46-й стрелковой дивизии; 2 шофера 27-й танковой бригады. Освобожденных непосредственно из под суда — 9 чел.; освобожденных из тюрьмы — 32 чел., из них 3 офицера; 22 чел. из охраны обоза 105-й советской стрелковой дивизии, из них 1 старшина и 2 сержанта. 35 чел. взятых в плен, при переходе советской обороны были отпущены Сидоровым; 3 офицера взяты с собой; 27 автоматов, 5 ручных пулеметов и 9 пистолетов стали так-же добычей казаков. Тяжелые пулеметы и другие виды оружия Сидоров приказал не брать, а лишь привести в негодность.
Выслушав доклад Сидорова, Кононов приказал всех казаков — участников разведки — накормить и отпустить на отдых, в том числе и всех приведенных с собой красноармейцев. Членов Военного Трибунала представить немедленно ему. Через несколько минут члены Трибунала, коротко допрошенные Кононовым, были направлены дальше в военный штаб. В 11.00 все казаки, участвовавшие в разведке, и пришедшие с ними красноармейцы были, по приказу Кононова, построены (пленные выстроены отдельно). Взвод капитана Леонтьева — в центре. Обращаясь к казакам, Кононов сказал:
«Мои славные сыны! Я бесконечно рад видеть вас живыми и здоровыми. Я не нахожу слов, чтобы выразить вам свою благодарность. Вы своими действиями умножили казачью славу к доказали преданность Освободительной борьбе. В этом наша сила и радость. Я всех вас, до единого, награждаю восточными орденами «За отвагу» (Бронзовая медаль с мечами). Вечная вам слава, мои герои!»
Затем, обратившись к капитану Леонтьеву и его солдатам, Кононов сказал:
«Дорогой капитан Леонтьев! Я сердечно рад видеть вас и всех ваших воинов. Мои сыны-казаки спасли вам жизнь. А кто и за что хотел отнять у вас эту жизнь?! Я знаю кто и знаю за что, капитан. Случай с вами подтверждает, что боевые командиры Красной армии являются игрушкой политических преступников, предательским образом захвативших власть на нашей Родине. Они хозяева на сегодняшний день. Когда вы, как командир батальона, хотели показать, что вы хозяин своего батальона, а не какой-то политический болтун-комиссар, то за это вас «хозяева» приговорили к расстрелу. Почему это? Да потому, что Сталин и вся его свора видят, что народ, благодаря войне, начинает подымать голову и чувствовать себя истинным хозяином своей Отчизны. Вы подняли руку на сталинского опричника, на представителя власти в вашем батальоне и за это должны были поплатиться жизнью. А что, если бы вы застрелили не комиссара, а строевого командира, который бы, подобно комиссару, не подчинился бы вашему приказу? Я думаю, что наверняка получили бы за это похвалу, как за «сохранение дисциплины» — не правда ли? А почему это? Да потому, что любой строевой командир, подобно вам, является игрушкой в руках сталинской власти. Такая-же участь может постигнуть каждого человека в Советском Союзе, кто бы он ни был — простой боец, или генерал. Двести миллионов рабов в руках Сталина и разве ему жалко будет, если застрелят какого-то раба? Другое дело, если застрелят опричника в лице комиссара или работника НКВД. Тут Сталин, не из жалости, а из-за необходимости заботится о них, ибо на них и власть его держится. Сталин отдаст приказ расстрелять любого, поднявшего руку на одного из его опричников. Вот, капитан Леонтьев, я думаю, что я достаточно понятно сказал и вам и другим, против кого и за что я и мои казаки воюем.
Поздравляю вас с обретенной свободой и правом на борьбу в наших рядах за свободу нашей дорогой Родины — России!»
Затем Кононов подошел к капитану Леонтьеву и крепко пожал ему руку, а так-же и всем бойцам его взвода. Потом, повернувшись к выстроенным пленным красноармейцам, Кононов сказал:
«Дорогие братья! Мои казаки взяли вас в плен с боем. Я знаю в силу чего вы и все другие воины Красной армии защищают советскую власть — в силу террора и обмана. Сейчас вы освобождены от террора и вам ясен обман сталинской власти, но я не хочу принуждать вас идти служить в наши ряды, а поэтому освобождаю вас всех и вы можете вернуться, если желаете, в ряды Красной армии. Мы вас пропустим через линию фронта. Если кто-нибудь из вас желает остаться на этой стороне и присоединиться к гражданскому населению, тем будут выданы специальные документы».
После этих слов Кононова пленные красноармейцы подняли шум и стали кричать: «Не пойдем к кровопийце-Сталину! Не пойдем в гражданку! Мы такие-же как и вы казаки! Батько, прими нас в казаки!»
Тогда Кононов, успокоив их сказал:
«Ну, раз так, мои родные, поздравляю вас всех с обретенной свободой и правом на борьбу в наших рядах за свободу Отчизны!»
Кононов подошел к каждому красноармейцу и крепко пожал руку. Последние, взбудораженные от радости, поломали строй, обступили Кононова, подхватили его на руки и начали «качать». Улыбающийся Кононов не сопротивлялся. Присутствующим немецким офицерам и солдатам вся эта картина казалась никогда невиданным ранее, непонятным сном.
25-го декабря 1942 года 1-я и 6-я сотни 600-го казачьего Донского батальона, с пополнением в своих рядах, вернулись в г. Могилев.

Из книги: Черкассов К.С. Генерал Кононов. Том I., 1963
Wednesday, October 24th, 2012
12:44 pm
Предуведомление
Этот журнал ведется в режиме "только для друзей"
Tuesday, October 23rd, 2012
11:14 pm
Российский триколор на фронтах Второй мировой
Во время Второй мировой войны российский бело-сине-красный флаг стал неофициальным символом русских коллаборационистов - противников советской власти. Германское командование не поощряло, но и не запрещало использование русскими национальных цветов. Несмотря на отсутствие официального статуса, с первых месяцев войны триколор получил «прописку» в многочисленных добровольческих соединениях в составе Вермахта, а позднее и в кадровых частях РОА, что отразилось в строках известного марша:

Мы идем, над нами флаг трехцветный
Мы шагаем по родным полям
Наш мотив подхватывают ветры
И несут к московским куполам


Вот некоторые фотосвидетельства тех лет.

01_1941

Жители освобожденного от большевиков русского села приветствуют передовые части Вермахта с триколором в руках. 1941 г.
Read more...Collapse )
About LiveJournal.com