cap_power (cap_power) wrote,
cap_power
cap_power

Category:

БОЙ КАЗАКОВ С ТИТОВЦАМИ У СЕЛА КАЛИНОВАЦ (ДЕКАБРЬ 1944)

В декабре 1944 года бригада Кононова в составе XV казачьего корпуса СС действовала на границе хорватской и сербской частей Югославии в районе города Джурджевоц.

Здесь мы в первый раз, после покинутого в 1943 г. Восточного фронта, вновь услышали выстрелы — «родной» артиллерии. Противник из города встретил беглым артиллерийским и минометным огнем наши наступающие цепи. Однако, после часовой артиллерийской перестрелки, огонь противника неожиданно совсем прекратился и нам сообщили, что 2-й дивизион нашего полка, атаковавший справа, уже ворвался в город.
Наш дивизион вошел в город без боя. Сразу же за нами, обогнав нашу сотню, промелькнула машина с Кононовым, а через несколько минут и машина с командиром 2-й дивизии полковником Шульц.
В городе почти на каждом доме и на каждом заборе красовались написанные большими буквами лозунги:
«Живио (да здравствует) маршал Сталин!»
«Живио наши союзники англо-американцы!»
«Живио маршал Тито!»
Жители смущенно стирая с домов и заборов коммунистические лозунги сообщили нам, что город занимали титовские войска и три батареи советской артиллерии. Последние при атаке казаками города, прицепив пушки к машинам, поспешно оставили город.
Кажется, три или четыре дня нашей сотне пришлось пробыть в этом городке, а нашему 3-му взводу охранять штаб дивизиона. Хорошо обсушиться и отдохнуть тогда, как все другие находились в бою. Изредка, откуда-то издалека, город обстреливала советская тяжелая артиллерия.
Ночью, приоткрыв дверь в комнату, где прямо на полу на соломе спал весь взвод, командир дивизиона коротко приказал: «В сотню!»
Подойдя к расположению сотни мы увидели что не только наша сотня, но и все другие поспешно строились, готовясь к выступлению.
Уже совсем рассветало, когда наша сотня тронулась.
Пройдя несколько километров от Джурджевац, мы подошли к селу Калиновац, где только что находились титовцы, выбитые после небольшого боя подошедшим раньше нас вторым дивизионом. Мы вошли в село.
Через полчаса поступил приказ, — нашей и 5-й сотням дивизиона остаться в Калиновац, а всем другим вернуться в Джурджевац.
Калиновац обстреливался беспокоящим артиллерийским огнем. По звуку мы определили, что бьет «наша».
Уже начинало темнеть, когда меня вызвал Пащенко. Так как Чебенев был отозван в другую сотню а я его замещал, то Пащенко дал мне ряд указаний.
«Будь осторожен… присматривайся!» — провожая меня сказал он.
Около полуночи, обойдя оборону, я пришел во 2-е отделение, окопавшееся у моста через большой ручей протекавший через село. У самого моста в канаве стоял дозорный, а в нескольких метрах за хатой в которой расположилось 2-е отделение, находилось пулеметное гнездо. Командир отделения, урядник Заруба, доложил мне, что у него все в порядке.
Я вошел в хату. На полу вповалку спали утомленные казаки, а у печи сидела хозяйка и вздрагивала при каждом разрыве прилетавших откуда-то издалека снарядов. Заруба предложил мне поесть. Набегавшись за целый день, утомленный заботами я устало ел поданную хозяйкой жареную картошку. Вдруг в хату стремительно влетел дозорный у моста казак и доложил, что за мостом слышен разговор. Еще днем я удалил из их «куч» («куча» по-сербски — дом) всех жителей по ту сторону моста и никак не могло быть, чтобы жители посмели ночью вернуться в свои дома.
Схватив автомат я направился к мосту. Всматриваясь а темноту и прислушиваясь, я подошел к нему. Никаких подозрительных звуков с другой стороны не было слышно, только журчал ручей. Простояв минут десять у моста я приказал дозорному, в случае какого-либо движения на той стороне, открыть огонь и вернулся в «кучу».
С четверть часа я просидел за столом, доедая остывшую картошку. Напротив меня сидя спал Заруба. Какое-то предчувствие опасности заставило меня встать и вновь направиться к мосту.
Не дойдя до моста 15–20 метров я увидел силуэт стоявшего дозорного казака и уже было успокоился, как вдруг раздался резкий крик «Юриш!» (призыв в атаку). Оглушительные разрывы гранат и автоматный огонь заставили меня «приземлиться». Упав на землю, я открыл огонь из автомата. Сразу же затем последовавшие несколько наших пулеметных очередей сразили первые ряды атакующих титовцев и отбросили их назад.
Через несколько минут титовцы возобновили атаку, стремясь прорваться через мост. Как только они с криком «Юриш!» поднялись, я немедленно дал осветительную ракету, а наши меткие пулеметчики скосили всех оказавшихся в полосе света. Так повторялось несколько раз. И каждый раз осветительная ракета заставляла титовцев немедленно ложиться, а выскакивающих смельчаков косили наши пулеметчики.
Держа в руке наготове ракетницу, я послал казака к пулеметчикам с приказанием зажечь трассирующими пулями стог сена на той стороне во дворе дома. Через несколько минут поднялось пламя и осветило подступ к мосту. Титовцы поспешили убраться подальше.
Пока все это происходило ко мне по канаве у дороги подполз Пащенко. Я доложил ему обо всем. Приказав мне держаться до последнего патрона, он поспешил на другой конец нашей круговой обороны, так как там также уже начались атаки титовцев. Они охватив нас плотным кольцом нащупывали слабое место. На другом конце села, где стояла 5-я сотня тоже началась перестрелка. Оказалось, что телефонная связь прервана.
При нашей сотне находился один взвод 4-й тяжелой сотни. Взвод был под командой храброго молодого командира Николая Баркова, за несколько дней до этого произведенного в хорунжие. Явившись он сказал что Пащенко прислал его ко мне на помощь с одним минометом и одним тяжелым пулеметом.
Пулемет мы немедленно поставили прямо у моста, а из миномета, поставив его за хатой, стали бить по титовцам. Однако минометный огонь, видимо, мало беспокоил их. Какие-то смельчаки из титовцев отвечали вам на взрывы мин смехом и свистом, а один сорви голова откуда-то из-за ручья, совсем близко от нашей обороны хохотал, кукурекал по-петушиному, посылал отборную ругань, какая только есть на югославском языке, сопровождая все это очередями из автомата. Я думаю, что это он сразил вестового комсотни и двух казаков из моего взвода.
Крайне обозленный я ползал у самого ручья и старался разглядеть откуда этот сорви-голова угрожает нам, чтобы «шарахнуть» туда пару мин и успокоить его. Наконец я заметил, что в одном доме, освещенном горящим сеном, у самой земли находится окошко погреба. Там, кроме «героя» было еще несколько титовцев, так как по временам оттуда велся и беглый ружейный огонь. Я подозвал Баркова и указал ему логово титовцев. Подумав немного, Барков сказал мне, что не стоит тратить мины, так как погреб наверное цементирован, а дом каменный. Лучше ударить в него противотанковым «кулаком». Я согласился. Послали казака и он через пару минут притащил два «кулака».
«Сейчас я этих ребят оттуда выкурю! — сказал Барков. — Бейте по окошку пока я подберусь поближе».
Барков уполз и через короткое время последовал оглушительный взрыв, разворотивший дом и превративший его в груду камней.
«Откукурекались!» — обминая обгоревший от выстрела из «кулака» мундир, сказал Барков.
Казаки смеялись и просили меня разрешить им перебраться через ручей, чтобы посмотреть, как «кукурекают» под завалившимся домом титовцы. Я не разрешил и сказал, что с этим успеется. Титовцы больше атаки не возобновляли. Перестрелка постепенно стала стихать. Стало светать и стрельба окончательно прекратилась.
Вероятно, титовцы решили еще до полного рассвета убраться восвояси. Как только стало совсем светло, была восстановлена телефонная связь с 5-й сотней и со штабом дивизиона.
Вскоре подошел Пащенко.
«Ну как, славные, не дали нам поспать эту ночь сукины сыны!» — сказал он смеясь. Огляделся кругом припухшими от усталости глазами и приказал сейчас же снарядить подводу и отправить трех убитых казаков в Джурджевац, а убитых титовцев похоронить здесь же.
Справившись с этим делом, мы поспешили улечься спать, но не успел я еще как следует уснуть, как меня стал будить вестовой, докладывая что меня вызывает Пащенко.
Пащенко сказал мне, что только-что звонил Бондаренко и приказал выслать разведку в направлении села Клоштарь, чтобы установить обороняется ли это село.
Напротив села Калиновац, в нескольких километрах, через поля виднелся густой лес и где-то за ним находилось село Клоштарь. Оборона противника предполагалась у леса.
«Ты иди и заставь их открыть огонь, а я влезу на хату и буду наблюдать, откуда они стреляют», — сказал мне Пащенко.
Жаль было будить усталых казаков, но это было нужно. С трудом поднялись они и я, объяснив им задачу, повел их.
Мы двигались напрямик через поле к лесу. На поле повсюду стояли не убранные копны соломы и кукурузных бобылей. Я знал, что противник нас видит и приказал казакам передвигаться осторожно. Один за другим, перебегал и прячась за копны, мы придвигались к противнику. Титовцы безусловно нас видели и, очевидно, поджидали, когда мы настолько придвинемся, что нам будет отрезан отход.
Началась игра в «кошки-мышки». Я был уверен, что титовцы не откроют огонь и будут ждать пока мы влезем в ловушку, и этого не хотел допустить. Чутье, выработанное за четыре года службы в разведке, подсказало мне, что пора остановиться.
Остановив взвод, я приказал уряднику Склярову продвинуться с пулеметным расчетом до отдельной копны, сделать вид, что заметили противника, открыть огонь по лесу и поспешно отходить.
Едва только прозвучала очередь из пулемета и весь взвод качал отход, как титовцы открыли по нам беглый огонь с флангов. Оказалось что мы уже прошли часть их обороны, расположенной справа от нас. Не беда, что били вдогонку, но беда, что с фланга, стараясь отрезать нам отход, перебегали титовцы. «Поднажав» мы успели приблизиться настолько к своей обороне, что она смогла открыть огонь по титовцам не рискуя сразить нас. Титовцы прекратили преследование. Но двое из них продолжали двигаться к нам. Заметив этих героев, я приказал двум казакам спрятаться в копну соломы и взять одного из титовцев живьем. Не ожидая засады, титовцы, ободренные тем, что мы не отстреливаясь «убегали», быстро продвигались вперед, но едва они поравнялись с копной соломы, как сразу же один из них был убит, а другой схвачен.
Пащенко с биноклем сидел на крыше и все это наблюдал.
«Ну, и бегаете вы здорово, словно козлы дикие скачете», — сказал он смеясь, встречая нас у крайних хат села.
«А ну-ка давайте сюда этого героя…»
«Здраво, братко! — шутя обратился Пащенко к пленному титовцу. — Так-что, значит, за колхоз имени Сталина воюешь?»
Такой вопрос нас развеселил и мы захохотали, а смущенный титовец боязливо заулыбался.
Опросив пленного, Пащенко отправил его в штаб дивизиона, а нам приказал идти и выспаться до наступления ночи, так как из слов пленного можно было заключить, что ночью мы вновь будем атакованы.
Уже стало темнеть, когда командир 2-го взвода хорунжий Рокитин разбудил меня и сообщил, что комсотни вызывает всех комвзводов к себе. Мы пошли. Пащенко сказал собравшимся, что в штабе дивизиона предполагают, что сегодня ночью мы непременно будем вновь атакованы; что в случае не выдержки наша сотня должна будет отступить к 7-й сотне, сменившей 5-ю, где уже сейчас роются для нас окопы; что здесь мы должны удержаться или все погибнуть.
«Первая моя светящая ракета — приготовиться; вторая — повзводно отходим через кладбище к 7-й сотне. Сейчас же всех людей на оборону и быть начеку», — приказал нам Пащенко.
Однако через некоторое время из штаба дивизиона поступил новый приказ:
«Обнаружив наступление противника, не оказывая сопротивления отойти к 7-й сотне, где и оказать сопротивление до последнего патрона».
Около 22.00, высланные в сторону противника казачьи пикеты, один за другим, прибыли с донесением: «Идут!»
Еще не прогремел ни один выстрел, как с визгом взвилась в воздух ракета, а через две-три минуты — другая.
По окопам по цепи стала передаваться приглушенными голосами команда: «Отходить»… В темноте слышался топот отходящих взводов.
Находясь у моста с одним отделением своего взвода я ожидал очереди отходить, как вдруг, где-то совсем близко за мостом протрещала короткая автоматная очередь. Мой пулеметчик припал к пулемету, но я, схватив его за руку, приказал не издавать ни звука. Титовцы осторожно приближались к нашей обороне и, очевидно, кто-то из них по глупости или просто нечаянно выстрелил.
Тихонько, крадучись, мы оставили свою линию обороны у моста и двинулись вслед за другими взводами.
Но едва мы достигли кладбища, через которое нам был самый короткий путь к обороне 7-й сотни, как титовцы открыли по нам ураганный минометный огонь.
Обнаружив, что мы оставили свою линию обороны и, по всей вероятности, сообразив в каком направлении мы двинулись, титовцы обозленные тем, что их план окружения нашей сотни сорвался, не жалели мин.
С треском рвались мины врезаясь в каменные плиты памятников, выл дождь смертоносных осколков.
Счастье наше, что мы вовремя рванулись в сторону и буквально бегом выскочили из места, которое могло действительно стать кладбищем для всей нашей сотни.
Наконец мы достигли обороны 7-й сотни. Нас встретил ее молодой командир, сотник Воронов. В темноте послышался его повелительный голос:
«Какой взвод?»
«Третий», — отозвался я.
«Сюда, вот ваши окопы, быстро!»
Оказалось, что приготовленные окопы были уже распределены повзводно.
Буквально за несколько минут вся наша сотня влилась в кольцо обороны, из которой веером во все стороны смотрели в темноту 28 пулеметов. Два взвода батальонных минометов, под командованием хорунжего Баркова, готовы были также в любой момент начать действовать.
Пащенко принял командование обороной. Командир дивизиона, есаул Бондаренко, и нач. штаба, сотник Гюнтер, переговаривались с ним по телефону, каждые несколько минут осведомляясь, как обстоят дела. Но противник, очевидно располагая большими силами, шел уверенно и, не начиная боя, плотно окружал нас со всех сторон. Разговор со штабом дивизиона был неожиданно прерван на полуслове и через несколько секунд с нами стали говорить уже титовцы. Кто-то из них, по всей вероятности начальник, стал предлагать нам сдаться без боя, угрожая, в противном случае уничтожить нас всех до единого.
«Катись к… матери!» — ответил Пащенко и бросил трубку.
Находясь со взводом на краю села, у дороги которая шла на Джурджевац, я получил приказ выслать двоих казаков вперед по дороге в пикет. Но не прошло и пяти минут, как посланные вернулись.
«Идут!» — сообщили они прыгая в окоп. Прошла минута, может быть две, а может быть и десять: трудно определить время, когда нервы напряжены до отказа в ожидании смертельной схватки с врагом. Последовавший огонь титовцев оглушил нас засыпав сотнями мин кольцо нашей обороны. Загорелись скирды, хаты и все, что только могло гореть и наша оборона оказалась в кольце пламени.
Противник, очевидно, имел приказ сломить наше сопротивление во что бы то ни стало и для этого сосредоточил против нас большое количество минометов.
В небольшом окопе у самой дороги, обняв прижавшегося к стенке окопа пулеметчика, я почувствовал, как мелкой дрожью дрожит его тело, как сильно бьется его молодое, жаждущее жизни сердце.
Сколько раз мне, за несколько лет проведенных в бесчисленных жестоких боях, приходилось чувствовать такое же напряжение в первые минуты боя, — чувство и страха ожидания, и желания чтобы это ожидаемое не томило и пришло скорей. И как много раз я видел, что даже самые трусливые в начале боя, когда он был в разгаре и это «ожидаемое» уже было тут, переставали бояться.
Подавляя свои чувства, стараясь быть спокойным и говорить ровным голосом, обращаюсь к прижавшемуся к втянутому в окоп пулемету 17-летнему пулеметчику Николаю Ходыч:
«Ходыч, сейчас, как только перестанут бить минометы, будет атака…»
«Я знаю», — дрожа всем телом, но напряженно спокойным голосом ответил он.
После получасового минного шквала внезапно наступило затишье прерванное криком титовцев «Юришь». Началась атака.
С нашей стороны взвились в черное небо, осветив далеко впереди степь и ряды рвущихся вперед титовцев, осветительные ракеты. И почти одновременно застрочили наши пулеметы, кося ряды титовцев. Вместо «Юриш» послышались крики и стоны падающих. Титовцы замешкались. «Напрэд! Комсомол, напрэд!» — слышалось в темноте и атака возобновилась. И вновь при свете ракет наши милые нам тогда особенно «МГ-42» напряженно заговорили и скосили вторую волну титовцев. Но теперь уже убитые и тяжело раненые титовцы лежали гораздо ближе от наших окопов, чем те, которые остались лежать после первой атаки.
Огонь пожара за нашими спинами освещал место где лежали раненные титовцы и поэтому их товарищи не могли их вынести.
Атака захлебнулась и титовцы вновь открыли минометный огонь. На этот раз они около часа беспрерывно били по уже и без того почти до тла сгоревшим скирдам и крестьянским хатам.
Сжавшись в окопах мы выжидали конца минометной подготовки, чтобы вновь выбросить наверх свои пулеметы и вновь скосить ряды атакующих.
Третья атака была долгой и упорной. Казалось, противник задавит падающими телами, в конце концов, нашу оборону. За скошенными огнем рядами следовали новые и крики «Юриш!» и «Напрэд!» не умолкали ни на минуту.
В самый разгар атаки заел наш пулемет. Втянув его в окоп, Ходыч, разбивая в кровь пальцы, спеша и волнуясь старался вынуть застрявший замок и ключ. Ведя огонь из автомата я старался успокоить Ходыча, требовал устранять задержку не торопясь и не волнуясь, спокойно заверяя его, что я и с автоматом управлюсь с титовцами. Но едва они заметили, что огонь в нашем окопе ослабел, как сразу же стали наседать на нас, подобрались ближе и стали бросать ручные гранаты. Осколками меня ранило в руку, а третий номер пулеметного расчета — в голову. Я сгоряча не почувствовал боли, но вскоре автомат выпал из моих рук. К счастью, как раз в этот момент, Ходычу удалось устранить задержку и смельчакам, подобравшимся к нашему окопу, пришлось расстаться с жизнью. Ходыч, в экстазе остервенело матерясь и приговаривая, безостановочно строчил из пулемета.
Вдруг пулемет умолк.
«Ленту!» — протягивая руку крикнул Ходыч.
В волнении мы лихорадочно щупали патронные коробки, но увы… все были пусты. Справа от нашего окопа, в 8-10 метрах через дорогу на углу улицы стоял дом. За домом укрывались подводы с боеприпасами и сотенная походная кухня. Горевший дом освещал раненных минами лошадей в упряжке. Несчастные животные, обливаясь кровью, бились в предсмертных судорогах. Подводы и кухня были также разбиты в пух и прах. Под стеной дома был окоп и было видно, как бьют из пулемета и суетятся в нем казаки. Противник засыпал огнем их небольшой освещенный пожаром окоп, но безуспешно. Там оборонялся пулеметный расчет второго отделения моего взвода. Первый номер — лихой бесшабашный храбрец Александр Медков, был лучшим пулеметчиком сотни. Его пулемет поражал цель с любого положения. Стреляя в наседающих титовцев в упор, Медков вряд ли давал промахи и уже какой по счету титовец, вскинув руки, свалился сраженный насмерть, так и не добежав до казачьего окопа.
Оставшись без патронов я растерялся на секунду, но сразу же взял себя в руки и приказал второму номеру переползти через дорогу к окопу 2-го отделения и взять у них ящик с патронами. Но едва он сунулся из окопа на дорогу, как сразу же был ранен и скатился в придорожную канаву. Сжимая рану на руке я попытался сам переползти через дорогу, но каждый раз как я показывался на ней стая пуль врезалась в землю около меня и мне приходилось скатываться назад в окоп. Тогда, стараясь обратить на себя внимание казаков 2-го отделения, я стал жестикулировать и кричать прося у них патронов. Они лихорадочно вели огонь, но все-таки заметили мои жесты, хотя и не могли толком понять, чего я хочу.
В это время из темноты кто-то змеей подполз к их окопу и вкатился в него, отстранил Медкова от пулемета и сам начал строчить. Присмотревшись я узнал Чебенева. Он временно находился в 7-й сотне и в этот вечер должен был вернуться к нам.
«Значит, — мелькнуло у меня в голове, — узнал где мы и пришел». В этот же момент у меня мелькнула удачная мысль. Собрав все силы я схватил здоровой рукой пустую патронную коробку и изо всех сил бросил ее Чебеневу. Коробка не долетела и упала рядом с его окопом. Чебенев смог взять ее и несколько секунд непонимающе глядел на мои жестикуляции и старался понять, что я кричу. Затем, догадавшись, выпрыгнул из окопа с полной патронной коробкой в руках и пополз к нашему окопу. Но едва он выполз на дорогу, как зацокали и запели вокруг него пули. Стремительно скатившись в кювет, он, изловчившись, бросил нам коробку. Она не долетела и упала прямо на дорогу. Тогда стремительно выскочив из кювета Чебенев покатился через дорогу и скатился в ее кювет с с нашей стороны. Дорогу засыпали пули и я подумал, что он убит, но велика была наша радость, когда Чебенев спрыгнул к нам в окоп с полной коробкой патронов, которую он подобрал на ходу, катясь по дороге.
Смотря на меня своими бесстрашными глазами, смеясь и шутя он сказал:
«3аяц не любит трепаться!» — и демонстративно закрутил свои жидкие, едва пробившиеся усы.
Однажды я рассказал ему очень сильный анекдот про лисицу и зайца, в котором, между прочим, говорится, как заяц, одержав победу над лисицей, демонстративно закрутив перед нею усы, с пафосом заявил: «3аяц не любит трепаться!» Этот анекдот Чебеневу очень понравился и он часто шутил и разыгрывал «зайца». Не забыл он этого сделать и теперь, в минуту игры со смертью.
Спасительная коробка позволила вновь привести в действие наш пулемет и мы, ободрившись и даже обнаглев, стали кричать титовцам всяческое и слать им отборный русский «мат».
В это время к вам подполз вестовой, посланный Пащенко. Он полз вдоль обороны и ободряюще кричал казакам: «Братцы! держитесь! По радио передали: к нам на помощь вышла шестая сотня».
Впоследствии оказалось, что это было выдумано Пащенко, чтобы поднять наш дух. И он не ошибся, тем более, что это ободряющее сообщение пришло в момент, когда нам уже казалось, что противник выдыхается. В действительности же никто не шел к нам на помощь, так как весь наш полк был так же окружен титовцами в Джурджевац, и там кипел сильный бой.
Наконец и третья атака титовцев окончательно захлебнулась и Пащенко передал по цепи приказ «Прекратить огонь!», так многие казаки били уже впустую, а патроны нужно было экономить.
Вскоре стрельба прекратилась и из темноты послышался шепот, скрип подвод и вскрики раненых. Очевидно, противник подбирал своих раненых и убитых.
При первых брызгах рассвета наступила полная тишина. Противник, понеся значительные потери, ушел ни с чем, оставив вокруг нашей обороны лежавших в освещенной пожаром стороне убитых и раненых.
Только утром мы узнали, что титовцам все-таки удалось побывать в некоторых наших окопах, в которых прямым попаданием мин были побиты казаки, но каждый раз их немедленно выбивали контр-атакой. Пащенко имел для этого один взвод в резерве.
Утром, когда отправив своих убитых и раненых в Джурджевац мы принялись укреплять оборону на дороге, со стороны Джурджевац показалась легковая машина.
«Батько едет», — сказал Пащенко, смотря в бинокль.
Мы бросили работу и смотрели на быстро приближающуюся машину.
Машина подошла, остановилась и Кононов, выйдя из нее, подошел к Пащенко, обнял его и расцеловал. По усталому лицу Кононова мы видели, что он, наш Батько, минувшей ночью также не смыкал глаз. Однако он старался быть бодрым и веселым. А мы, смертельно уставшие, грязные, с лицами почерневшими от дыма смотрели на него и, казалось, его бодрость вливалась в нас.
«Мои славные герои! — сказал Кононов, обводя нас своим соколиным взглядом. — Противник еще раз убедился, что вы сила, с которой ему справиться не по плечу. Вы же уже в который раз убедились, что можете выдержать бой против любого врага, даже численно во много раз превосходящего вас. Это, прежде всего, результат успешной учебы, вашей смелости, находчивости и упорства в бою.
Да, конечно, страшно идти на врага, а еще страшнее поджидать его, но надо помнить, что противнику тоже не меньше вашего страшно. Но чем меньше вы будете его бояться, тем больше он будет бояться вас. Этого, мои сыночки, вы никогда не забывайте и ведите себя так, чтобы внушить противнику, что вы его нисколько не боитесь. Тогда он и вашего духу бояться будет.
Последней ночью вы это хорошо продемонстрировали. И тот, кто из них до вчерашнего боя еще не знал, каково воевать с казаками и не страшился вас, сегодня он уже при одном вашем появлении в штаны наложит. Это точно!» — с уверенностью закончил Кононов.
При его последних словах на лицах казаков появились улыбки и за несколько минут разговора с Батькой мы уже забыли о минувшей битве и усталости.
Кононов, осматривая нашу оборону все время шутил с казаками и одновременно указывал, где и как получше устроить укрепления.
К вечеру наша оборона превратилась в достаточно прочное укрепление с дзотами и проволочным заграждением.
«Ну, теперь пускай наступают, хоть целой армией!» — уверенно говорили, любуясь своими сооружениями, казаки.
И, действительно, выдержав сильный напор противника в небольших открытых окопах, можно было вполне уверенно себя чувствовать в дзотах.
Но противник больше не решался на нас нападать и лишь время от времени издалека обстреливал нас из дальнобойных орудий.

Из книги: Черкассов К.С. Генерал Кононов. Том I., 1963
Tags: КОНР, РОА, бой с титовцами в Югославии, военные мемуары, генерал Кононов, казаки Вермахта
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments